-
Второй межрегиональный Слёт левой молодёжи: "Ульяновск-2012"28 июля - 4 августа, Ульяновск
Loading ... -
четверг, 17 мая 2012последнее обновление:Левада-центр: привлекательность Путина падаетБудрайтскисВеретенниковГалкинаГлущенкоГрукЖванияИгруновКагарлицкийКарелинКлимовскийКолесникКолозаридиКолташовКувалдинЛяпинМанчукМартыновМуртазаевНейжмаковОвсянниковОчкинаПаульманРапопортТарасовЦветковШапиновШварцШубин
07.06.2010 | 08:16Играть на века
Разместить в своем блоге копировать в буферКак ни странно, пятидесятилетие со дня его смерти, пришедшееся на предпоследний день нынешнего мая, прошло почти незамеченным. То есть - собрались на могиле в Переделкине, вспомнили, поговорили, почитали стихи... Но в общекультурном масштабе всё было на удивление тихо.
А ведь полвека - это целая эпоха. Такое расстояние, отходя на которое, оказываешься уже в совершенно другом культурном состоянии. У культуры за полвека почти целиком меняется состав, её плоть и кровь, совокупность базовых интонаций и очевидностей. Это почти целая человеческая жизнь.
То есть, с одной стороны, то, что об этом так мало говорили - понятно. Только что, в феврале, миновало стодвадцатилетие со дня рождения Пастернака, по поводу которого, действительно, было сказано очень много всего - очередной раз закреплявшего Бориса Леонидовича в статусе классика. В таких случаях думается даже, что избыточно много: всегда почему-то странно, когда поэт делается публичной фигурой, - ведь поэзия - глубоко частное дело. Поэтому то, что на пятидесятилетие смерти как следует отмолчались - даже хорошо. Настоящее вообще очень хорошо постигается в молчании.
С другой стороны, мне кажется, что разговор в связи с годовщиной его смерти мог бы стать немного другим, чем юбилейные речи, которым трудно быть свободными от торжественности и славословия юбиляру. Это могло бы быть измерение расстояния, отделяющего нас теперь от Пастернака (если отделяющего!), и о характере его присутствия теперь в нашей жизни.
«А какого цвета ваш Пастернак? - спросил меня знакомый, услышав, что мне предстоит писать текст о Пастернаке. - Или - цветов, в разные периоды?»
Скорее всего, мой собеседник имел в виду - может быть, даже прежде всего - политическую окраску, ибо упомянул в том разговоре и советскую власть, и «пятую колонну», к которой та причисляла «неблагонадёжных» писателей типа Бориса Пастернака. А периоды - уж, наверное, исторические.
Так вот, он - разноцветный. Всецветный. Независимо ни от каких периодов: ни (даже) от биографических, ни - тем более - от политических.
Свои политические толкования, политические контексты он теперь пережил и, хочется думать, навсегда. Уже хотя бы потому, что изначально был и крупнее политического, и вообще, по существу, совсем по другую сторону жизни, чем оно.
Потому, думается мне, политическое его и погубило.
Он сгорел, столкнувшись лицом к лицу с русской историей.
«Я думаю, знаете, - огрызнулась я в ответ на «пятую колонну», - что всё было сильно сложнее».
Что до «цветов», это - один из самых колористически богатых, фактурно щедрых - до избыточности - русских поэтов.
Мне всегда казалось, что Пастернак - волшебник. Но волшебник особого рода: соприродный самому естеству - воздуху, свету, дождю, распускающимся листьям. Если Осип Эмильевич - второй волшебник русской поэзии ХХ века - суровый демиург, представитель Культуры в Природе, толкователь-переводчик Природы на культурный язык, то Борис Леонидович - проживатель одной жизни с нею, свидетель и живое воплощение родства Природы и Культуры, отсутствия границ, которые отделяли бы их друг от друга - и от него самого.
«Мы с жизнью на один покрой», - признавался он, с юности звавший жизнь сестрой и чувствовавший её - во всей её крупности - как собственное непосредственное продолжение.
«Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
Я жизнь, как Лермонтова дрожь,
Как губы в вермут окунал»Любая мелочь захлёстывала его и немедленно вставала во весь свой надысторический рост, распахивая границы текущего мига - прямо в бесконечность:
«... в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе,
Оно грандиозней святого писанья...»Грандиозней, потому что - весть о Большой Жизни здесь и сейчас.
Он на равных вёл диалог со стихиями, требуя их участия в своей жизни:
«Она со мной. Наигрывай,
Лей, смейся, сумрак рви!
Топи, теки эпиграфом
К такой, как ты, любви!Снуй шелкопрядом тутовым
И бейся об окно.
Окутывай, опутывай,
Еще не всклянь темно!- Ночь в полдень, ливень - гребень ей!
На щебне, взмок - возьми!
И - целыми деревьями
В глаза, в виски, в жасмин!...»Такое проживание жизни на равных с нею требует необычайной внутренней крупности и смелости, которые есть не у многих. У него - были.
«Сколько нужно отваги,
Чтоб играть на века,
Как играют овраги,
Как играет река!»Есть люди, и среди них - поэты, словно нарочно рождённые для участия в истории - если и не для делания её в формах актуальной политики, то хотя бы для интенсивного в ней присутствия. Чем был бы, например, Маяковский без и помимо великих социальных сдвигов ХХ века? Даже Мандельштам, растоптанный страшной русской историей как поэт в огромной, может быть, в решающей мере определялся тем, что слышал её гул: тектонический, подземный гул исторических сил.
Борис Пастернак был человеком - и поэтом - надысторическим. Его, очень земного человека, неспроста - по преимуществу с раздражением - называли «небожителем». Бывали словечки и покрепче. «Не трогайте этого юродивого», - сказал, по преданию, Лучший друг всех литераторов, когда решалась судьба Пастернака. И действительно, сказал Сталин такое или не сказал, но, во всяком случае, в самое гибельное время Пастернак уцелел. Позже, в эпоху интенсивного отталкивания нашего отечества от советского исторического опыта, это давало основания и для того, чтобы смотреть на Пастернака с подозрением: ну да, конечно, он с этой властью прекрасно ладил. Хотел «в отличьи от хлыща, в его существованьи кратком», существования долгого, исторического - то есть «труда со всеми сообща и заодно с правопорядком». Чувствовал «силу прежнюю» (пушкинскую! опираясь на пушкинский авторитет, один из немногих, пожалуй, беспрекословных и универсальных в русской культуре!) «в надежде славы и добра / Глядеть на вещи без боязни».
«Но лишь сейчас сказать пора, - писал он, вгоняя в дрожь своих позднейших читателей, - Величьем дня сравненье разня: / Начало славных дней Петра / Мрачили мятежи и казни...»
Он же оправдывал этот режим! Более того, впрямую с ним сотрудничал! Не он ли писал в 1934-м - и не в официальном заявлении, а в письме родному отцу! - «Я стал частицей своего времени и государства, и его интересы стали моими»? Не он ли в том же году стал членом правления Союза советских писателей, сидел на их Первом съезде, выступал там с речью? На этом самом Первом съезде о нём говорили как о «ведущем советском современном поэте» («лучший, талантливейший поэт эпохи» к тому времени успел уже застрелиться). Сам Сталин тремя годами раньше, в 1931-м, советовался с ним по телефону, раздумывая, погубить ли ему Мандельштама сейчас или несколько позже. «Но ведь он мастер, мастер?!», - настаивал Вождь. А Пастернак, вместо того чтобы отстоять собрата-поэта, что-то мямлил в ответ: «Дело не в этом...», - и предлагал убийце встретиться и поговорить о жизни и смерти. Его даже не посадили. Тогда как всех настоящих поэтов - или, по крайней мере, их близких - непременно сажали.
А вы бы что ответили Иосифу Виссарионовичу, будучи разбужены телефонным звонком посреди ночи? Особенно если даже посреди ночи наделены острым чувством слова, и слово «мастер» в применении к поэту для вас мучительно своей неадекватностью и отсылает к виртуозу-парикмахеру?
Ведь речь-то действительно шла о жизни и смерти. А Вождю об этих предметах было раз и навсегда всё ясно, поэтому он и бросил трубку, оставив Бориса Леонидовича наедине с его невысказанными словами, его чувством вины, его пониманием жизни, которое волновало его собеседника в распоследнюю очередь, если волновало вообще. Если тот собеседник собирался с кем-то расправиться, в советчиках он уж точно не нуждался.
А Пастернак после этого разговора в буквальном смысле лишился сна на полгода.
«Он начал сам звонить в Кремль, - рассказывала потом с его слов Ольга Ивинская, - и умолять телефонистку соединить его со Сталиным... Ему отвечали, что соединить никак не могут, "товарищ Сталин занят". Он же беспомощно и взволнованно доказывал, что Сталин ему только что звонил и они не договорили, а это очень важно!
Взволнованный и возбужденный до крайности, он забегал по своей коммунальной квартире и всем встречным соседям говорил: "Я должен ему (то есть Сталину) написать, что вашим именем делаются несправедливости; вы не дали мне высказать до конца - ведь все неприятности, сейчас происходящие, связываются с вашим именем, вы должны в этом разобраться..."»1
Он действительно написал и отправил такое письмо, архаически уверенный в метафизическом праве поэта, нет, больше того, в долге его - говорить с властью на равных. Только ему не ответили.
Посетив с писательской делегацией «великие сталинские стройки», где использовался труд заключённых, он едва не сошёл с ума.
Кстати, своего сына Евгения он успешно отговорил становиться гуманитарием: считал, что в его время любая гуманитарная деятельность неминуемо связан с политикой, подлостью и враньем. Он этого не выносил.
Его, так и хочется сказать, угораздило родиться в историческую эпоху: в пору повышенного, катастрофического исторического движения.
При этом, чего он точно не делал, так это не устранялся от Истории. (Недаром он, одним падением в детстве с лошади выбитый, как говорил, сразу из двух будущих войн - у него после этого неправильно срослась нога, навсегда оставшись короче другой, и он был невоеннообязанным по инвалидности - во время Великой Отечественной добровольно пошёл в военные корреспонденты, о чём специально и настойчиво просил само правительство - на более низких уровнях ему разрешить не могли.) Он искренне старался понять историю, прочувствовать её, участвовать в ней - и поэтически, и человечески - платить за участие в ней самим собой. Вообще мне кажется, что слово «участие» - одно из ключевых слов к его жизни и личности.
Самое Историю он переживал, кажется, как Природу - и более того, в единстве с надприродными, сакральными, мирообразующими силами. Для него и тут не было границ.
«Сошлись и собеседуют звезды и деревья, философствуют ночные цветы и митингуют каменные здания, - пересказывал возбуждённый зрелищем ночного митинга альтер эго автора, Юрий Живаго, свои впечатления Ларе Антиповой. - Что-то евангельское, не правда ли? Как во времена апостолов. Помните, у Павла? "Говорите языками и пророчествуйте. Молитесь о даре истолкования"».
Наверняка у верующих такое вольное обращение с евангельскими материями тоже способно вызывать раздражение. Но в таком всепронизывающем безграничьи и чувстве важности всего происходящего - весь Пастернак.
Есть сильный соблазн думать, что в своём восприятии истории он, человек сложнейшего внутреннего устройства, в каком-то смысле был наивен.
Но то была особенная, я бы сказала, высокая наивность.
Его поэзия обладает удивительным свойством присутствия «здесь и сейчас». Он смотрит на погружённую в историю жизнь не из абстрактной вечности, но из вечного сейчас, из живого мгновения, которое может случиться в любую эпоху - и которое одной только силой своего воздействия уже выращивает человека в размер всей Вселенной.
«Это ведь значит - обнять небосвод,
Руки сплести вкруг Геракла громадного,
Это ведь значит - века напролет
Ночи на щелканье славок проматывать!»Это он о любви так.
Потому-то он и мог спрашивать - о чём, правда, сам он, ничуть не склонный себя преувеличивать, уж, скорее, наоборот, - говорил иронически, - «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» И потому-то он, умерший почти целую человеческую жизнь назад, в совсем, казалось бы, другую историческую и культурную эпоху - чувствуется современником, близким, собратом по существованию. Он обладает редкостным даром убирать дистанции.
«О, бедный Homo sapiens,
Существованье - гнет.
Былые годы за пояс
Один такой заткнет.Все жили в сушь и впроголодь,
В борьбе ожесточась,
И никого не трогало,
Что чудо жизни - с час.С тех рук впивавши ландыши,
На те глаза дышав,
Из ночи в ночь валандавшись,
Гормя горит душа...»Это ведь - написанное в 1917-м! - происходит сию минуту. И душа горит, и чудо жизни - с час, и вечность этого едва замечается людьми, погружёнными в историю.
Только у него книга о лете 1917 года, между двух революций «Сестра моя жизнь», посвящённая только и исключительно любовным переживаниям, отношениям поэта с одной-единственной женщиной - Еленой Виноград, действительно смогла стать книгой об особенном - бродящем, возбуждённом, полном надежд - историческом состоянии России в эти месяцы. Он ничуть не хвастался и не преувеличивал, когда говорил, что именно в этой пронзительно-лирической книге «выразил все, что можно узнать о революции самого небывалого и неуловимого».
Ему «ничто не мелко», совершенно как «всесильному богу деталей», который «с времён Экклезиаста» по своему избытку запросто мог не жалеть вечности на «отделку кленового листа». Потому-то он видел одновременно, в единстве, одним большим глазом (в который весь превратился), и мельчайшее - капли на листе, и «коврик за дверьми», иссурьмлённый рябиной, и даже «мух Мучкапской чайной» - и гигантские движения масс бытия. При взгляде на «среднюю полосу» существования - область социальных событий и политических целей - его взгляд расплывался. Для рассматривания таких вещей он просто не был создан.
Тем более, что рассматриватели исторического и в его время, и во все другие неизменно оказывались в большинстве. А Пастернак был - один.
Он задаёт масштаб крупности существования. Учит помнить, нет, чувствовать всем своим существом, что человек никогда не сводится к своим историческим обстоятельствам. О биографических - и говорить нечего. Что истинный рост человека - от земли до неба.
«Так вы пишете чисто комплиментарную статью? - настаивал мой собеседник, видимо, несколько раздражённый моим упорным нежеланием обсуждать Пастернака в его политических аспектах. - Или разъясняете, в чём его сложность?»
Да кто ж я такая, чтобы «разъяснять» сложность Бориса Леонидовича. Для такого предприятия надо, по меньшей мере, быть с ней вровень, а то и превзойти - на что вряд ли многие из нас могут надеяться. Всё, что можно и должно сделать с его сложностью - это переживать её, проживать вместе с ним, по его следам. («Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь...» - вот именно это, насколько возможно - по живому следу.)
И в комплиментах наших он точно не нуждается. Зато во внимательной благодарности ему, кажется, очень нуждаемся мы сами.
А я вообще-то пишу ему признание в любви. И в благодарности, которая от неё неотделима.
Полвека назад для него прекратилось бремя времени. Он освободился. Он ушёл из истории - в Жизнь.
Теперь мы можем прочитать его поэзию вне политической конъюнктуры, помимо скоротекущих забот века, как работу, нет, лучше - как отважную игруав с онтологическими силами, с живыми токами бытия.
1 Ольга Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени. М., 1992. С. 81.
Код для вставки в блогДругие колонки автора
23.12.2010 | 09:48 Мерабозрение
23.07.2010 | 08:09 В логове логоса
25.06.2010 | 08:09 По ту сторону отчаяния
19.05.2010 | 08:21 75-летие вечности
29.04.2010 | 14:38 «Польская идея» русского самосознания
Все колонки автораДобавить в:
Постоянная ссылка :
-
Гендерная дискриминация мужчин в мире мужчин Дискриминация не всегда может выражаться в ущемлении прав
2429914
//Его даже не посадили. Тогда как всех настоящих поэтов - или, по крайней мере, их близких - непременно сажали//
- после НАСТОЛЬКО затасканного штампа не смог не разразиться гомерическим хохотом...
Не верю в надисторических людей, считаю талант, а тем более гениальность как раз таки высшим выражением исторической ситуации во всех её противоречиях. Т.е. человеческая психика начинает вибрировать и отзываться как раз тогда, когда кто-то тоньше чувствует ситуацию и точнее находит ту форму, с помощью которой об этой ситуации сейчас говорить, даже если речь идет о лирической поэзии и любви к Виноград. О любви мы говорим очень по разному в разные времена.
Пастернак был влюблен в Сталина между прочим. Это совершенно очевидно и даже воплощено в "Живаго" в образе этого высшего покровителя, мудрого руководителя и загадочного спасителя (Ефграф кажется? давно я читал) большого брата, который всегда придет на помощь мученику-гуманитарию в безвыходной ситуации.
Вообще,биография П исторична донельзя. Он начинал футуристом и талантливым ломателем прежних форм и потому просто не мог не принять русскую революцию, хотя, надо думать, большевистская её версия была ему не самая близкая.Тем более что еврейская, не дворянская, но очень культурная семья опять же обязывала к определенному политическому выбору.
Потом он несколько отступил от прежнего авангардизма и действительно искренне участвовал в организации новой советской литературы, потому что свято верил в социалистический проект и мудрость высшего партийного руководства, да и в гениальность Вождя. Он же в Марбурге гегельянство изучал и хорошо там усвоил: абсолют исторически раскрывается в человеке, а точнее в обществе людей, а точнее, в самой сознательной части общества, которая наиболее верно себя организует и поставит над собой лучшего и самого исторического человека. Позже П оставалось только решить, кто в партии "самый исторический", Сталин или всё же Бухарин, с которым П близко корешился и который в нём души не чаял. Отказ от слишком авангардных ранних форм тоже был оправдан советским марксизмом: раз революция уже случилась и социализм построен, значит и провокация больше смысла не имеет и нужно "присвоение традиции" как часть общенародного культурного строительства, тотального просвещения, бить в бубен больше незачем, пора переводить Гёте, это полезнее для государства трудящихся.
Кстати, о трудящихся. Пастернак, живя в Переделкино всю вторую половину жизни, был единственным, кто с удовольствием общался с "пролетариями" на ближайших станциях электричек и даже в тамошних дешевых пивных. Его интересовало чем живут и что думают простые советские рабочие. Над ним за это подтрунивали другие переделкинские литераторы, более равнодушные к пролетариату.
Интересна история с публикацией Д.Ж. в Европе. Эта рукопись попала к Фельтринелли, который был ультрамарксистом, фанатом Мао, гораздо левее КПСС и посчитал, что никто лучше и интереснее про русскую революцию не писал. Он и опубликовал Д.Ж. за которую П получил Нобелевку и травлю. Через несколько лет после этого Фельтринелли будет тратить свои издательские доходы на создание международного вооруженного фронта, соединяющего красные бригады, немецких РАФ и ливийских каддафистов.
Есть сенсационное, но кажется пока не опубликованное исследование Фаины Гринберг, о том, что многие страницы Д.Ж. написаны Ивинской (там где нужно закручивать и пружинить сюжет), а П принадлежат описания и лирические переживания, что он действительно делал мастерски, а с сюжетом зависал, как и полагается лирическому поэту. Т.е. главный роман П по этой версии это смесь выдающихся поэтических описаний и попсовых сюжетных ситуаций на уровне телесериала.
Но самое интересное начинается, конечно, после смерти П. Чем дальше уходила эта смерть, тем большим "антисоветчиком" он становился для шестидесятников. Получался парадокс: все последние годы жизни П искренне доказывал, что он самый что ни на есть советский поэт и полезен для социализма, а партийная пресса ему указывала, что это не так, вреден. Шестидесятники и первые советские либералы с энтузаизмом поверили партийной прессе, а не поэту. Он стал идеальным мучеником для западной, а потом и перестроечной, пропаганды, паролем целого поколения "внутренних эмигрантов". Было даже две "партии" в среде тогдашних интеллигентов, одни считали, что П круче, другие что Мандельштам. Первым на это аллергически среагировал Лимонов в 90ых в статье "Пастернаки, птючи и лохи". Там "пастернаки" это такие никчемные трусливые образованцы, презирующие "совок" и считающие себя совестью и умом общества, а "птючи" - их неизбежные дети, клубные гедонисты. Потом Миша Елизаров написал остроумный роман "Пастернак", где тоже надавал пощечин этому мифу, в частности наловив в стихах П множество отвратительных неблагозвучных и вымученных мест.
Жить в скромном переделкинском раю на выделенной даче, надеяться на мудрость руководства и доказывать недоверчивой партии свою полезность, убеждать всех и себя, что хоть бога и нет, но в христианстве есть много полезного для социализма и т.п. Для меня П остался символом незавершенности проекта социалистической культуры, её фарисейской двойственности: если чего-то обещанного (нового человека) не возникало, то это полагалось изобразить и делать вид, что оно есть. П не хотел ничего изображать, но и быть тотальным разоблачителем отказывался т.к. верил в сам проект и его историческую правоту-победу.
Да, про "Играть на века". Почему ни один молодой человек по доброй воле не будет читать сейчас П, а только если к экзаменам пора готовиться? Потому что описанной в предыдущем комментарии ситуации больше нет, а не потому что молодой человек - хам. Сегодня, если у него популярный вкус, он читает Емелина, Родионова, Веру Павлову и Шиша Брянского, а если вкус более тонкий и требовательный - кого-то из широкого круга журнала "Воздух", Нугатова, Сен-Сенькова, Гатину, Гайде... их там сколько угодно, тонких и сложных поэтов, и их кто-то читает, потому что в них есть нынешняя ситуация.
Уж чтить поэта, так по полной. Вот его стихи о Вожде, по-мое му, очень хорошие и искренние:
Мне по душе строптивый норов
Артиста в силе: он отвык
От фраз, и прячется от взоров,
И собственных стыдится книг.
Но всем известен этот облик.
Он миг для пряток прозевал.
Назад не повернуть оглобли,
Хотя б и затаясь в подвал.
Судьбы под землю не заямить.
Как быть? Неясная сперва,
При жизни переходит в память
Его признавшая молва.
Но кто ж он? На какой арене
Стяжал он поздний опыт свой?
С кем протекли его боренья?
С самим собой, с самим собой.
Как поселенье на гольфштреме,
Он создан весь земным теплом.
В его залив вкатило время
Все, что ушло за волнолом.
Он жаждал воли и покоя,
А годы шли примерно так,
Как облака над мастерскою,
Где горбился его верстак
А в те же дни на расстоянье
За древней каменной стеной
живет не человек, — деянье:
Поступок, ростом с шар земной.
Судьба дала ему уделом
Предшествующего пробел.
Он — то, что снилось самым смелым,
Но до него никто не смел.
За этим баснословным делом
Уклад вещей остался цел.
Он не взвился небесным телом,
Не исказился, не истлел.
В собранье сказок и реликвий,
Кремлем плывущих над Москвой,
Столетья так к нему привыкли,
Как к бою башни часовой.
Но он остался человеком
И если, зайцу вперерез
Пальнет зимой по лесосекам,
Ему, как всем, ответит лес.
И этим гением поступка
Так поглощен другой, поэт,
Что тяжелеет, словно губка,
Любою из его примет.
Как в этой двухголосной фуге
Он сам ни бесконечно мал,
Он верит в знанье друг о друге
Предельно крайних двух начал.
Или вот одно из моих любимых, мы её даже пели под гитару на квартирных концертах:
И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображенная земля.
И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.
Своих трудов, своих деяний
Он видит спелые плоды,
Громады величавых зданий,
Мосты, заводы и сады.
Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, —
Вот отчего так тверд и молод
Москвы необоримый дух.
И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли!»
Это Ахматова, конечно, а не Пастернак, совсем другая поэтическая традиция, но ситуация за ними одна.
А у Пастернака вот недооцененное:
Я понял: всё в силе,
В цвету и в соку,
И в новые были
Я каплей теку.
И вечно, обвалом
Врываясь извне,
Великое в малом
Отдастся во мне.
И смех у завалин,
И мысль от сохи,
И Ленин, и Сталин,
И эти стихи.
Железо и порох
Заглядов вперед,
И звезды, которых
Износ не берет
//мой собеседник имел в виду - может быть, даже прежде всего - политическую окраску, ибо упомянул в том разговоре и советскую власть, и «пятую колонну», к которой та причисляла «неблагонадёжных» писателей типа Бориса Пастернака//
Некогда причисляли к попутчикам. Может, после "Живаго" была критика, но до пятой колонны вроде бы не доходило.
//«Я думаю, знаете, - огрызнулась я в ответ на «пятую колонну», - что всё было сильно сложнее».//
Что-то непонятно: так он "возможно, имел в виду" или прямо сказал про "5-ю колонну"?
//Сам Сталин тремя годами раньше, в 1931-м, советовался с ним по телефону, раздумывая, погубить ли ему Мандельштама сейчас или несколько позже. «Но ведь он мастер, мастер?!», - настаивал Вождь. А Пастернак, вместо того чтобы отстоять собрата-поэта, что-то мямлил в ответ: «Дело не в этом...», - и предлагал убийце встретиться и поговорить о жизни и смерти. Его даже не посадили. Тогда как всех настоящих поэтов - или, по крайней мере, их близких - непременно сажали.//
А соответствует ли это построение фактам? Электронная еврейская энциклопедия дает иную хронологию:
"Оберегая свою независимость как поэта, Пастернак избегал официальных контактов с власть имущими. Исключение — просьба к Бухарину ходатайствовать за арестованного 19 мая 1934 г. О. Мандельштама. Летом того же года к Пастернаку обратился по телефону Сталин с вопросами по поводу Мандельштама. Поэт пытался придать разговору характер личного общения и предложил встретиться для беседы «о жизни и смерти». По настоянию Сталина тяжело больной Пастернак был в июне 1935 г. делегирован на антифашистский Международный конгресс писателей в защиту мира в Париже и, находясь в глубокой депрессии..."//http://www.eleven.co.il/?mode=article&id=13159&query=ПАСТЕРНАК
Версий разговоров со Сталиным насчитали энтузиасты не меньше 12-ти, Вы даете ахматовскую, похоже: см. здесь - http://www.lechaim.ru/ARHIV/143/sarnov.htm
Пастернак входил в ЛЕФ до 1928 года, был модернистом - чего бы ему быть противником ранней Софьи Власьевны?
Что касается настоящих поэтов, поголовно пересаженных - тут и правда загиб: разве сидел Маяковский или его близкие?
Из круга поэтов нам придется выбросить Тихонова, Исаковского, да мало ли кого! Неизвестно, пострадали ли близкие Есенина - вроде нет. То же и Максимилиан Волошин, у которого, по слухам, Мандельштам "зачитал" "Божественную комедию")). Никогда не слышал про неприятности Лозинского или Маршака.
В принципе, понятно, о ком речь: Ахматова (Гумилев Лев), Заболоцкий, Мандельштам, Клюев, Клычков, кто еще-то?
В принципе, в "близкие" того же Есенина можно хоть Клюева воткнуть - но не ерунда ли получится?
Я Пастернака никогда не читал, но прочел сейчас, что про него пишут – "Самое Историю он переживал, кажется, как Природу - и более того, в единстве с надприродными, сакральными, мирообразующими силами" – и понял, что правильно делал, что не читал.
Вот он, этот мусор, засоривший мозги нашей гуманитарной интеллигенции. Неудивительно, что когда в 90-е происходила ее ликвидация (как более или менее влиятельной прослойки общества), она не смогла – хотя бы из чувства самосохранения – осознать что вообще происходит. Конечно, если у нас в истории везде какие-то сакральные надприродные силы, "живые токи бытия", то чего уж там…
Вы знаете, в самом деле - интеллигенция попросту не поняла, что происходит - я по себе это помню: насколько я не оттуда ждал бед, насколько свысока относился к бренной материи((.
И вот читаю и смотрю диалог Путина и Шевчука - и мне грустно, что пустое балабольство Шевчука хиляет как некая "правда, брошенная в лицо сильным мира сего" и т.п.
Ведь он всю эту общую галиматью про милосердие, чиновников и опричников гнал с начала 80-х годов. В сущности ведь удобная позиция: тверди о несовершенстве мира, о том, что лишь "в гримерке старой церкви, в тиши да в ладане, где" все так чудненько - лишь там вечная Правда. По сути, эти непрактичные и никчемные размышлизмы вызывают прям какой-то дикий восторг у интеллигентов, и все опять идет по кругу.((
Пастернак, конечно, не Шевчук - он у Германа Когена в Марбурге учился, но лично от себя скажу, что никогда им не восхищался, не понимал, что люди в нем находят и считал его творения анемичным конструированием словесности, а не живым творчеством от избытка самости (некую такую антиномию проводил Ницше в каких-то афоризмах).
// И вот читаю и смотрю диалог Путина и Шевчука - и мне грустно, что пустое балабольство Шевчука хиляет как некая "правда, брошенная в лицо сильным мира сего" и т.п.
Ведь он всю эту общую галиматью про милосердие, чиновников и опричников гнал с начала 80-х годов. В сущности ведь удобная позиция: тверди о несовершенстве мира, о том, что лишь "в гримерке старой церкви, в тиши да в ладане, где" все так чудненько - лишь там вечная Правда. По сути, эти непрактичные и никчемные размышлизмы вызывают прям какой-то дикий восторг у интеллигентов, и все опять идет по кругу//.
Точно!!!
Это кому как "повезло". Павла Васильева расстреляли (за подготовку покушения на товарища Сталина), у Цветаевой мужа расстреляли, дочь посадили, Асеева вообще не тронули. Хотя и Асеев до 35-го года на волоске висел, пока наш главный художественный критик не постановил считать Маяковского величайшим пролетарским поэтом, а не подозрительным леваком-декадентом (Асееву тогда автоматически вышла "амнистия" как главному соратнику Маяковского). Тут наверно у Пастернака с его подчёркнутым дистанцированием от прошлой "маяковщины" поджилки затряслись. Но, видимо, дифирамбы главному критику (артисту в силе ростом с шар земной, блин) пошли в зачёт, и отделался лёгким испугом.
:-))) Ну что Вы! Так я же это не от себя!!! Это я как раз цитирую ходячие штампы :-)
...фу-ты. У меня же этот куск в ДРУГОМ месте должен был стоять! - про "не посадили". А получилось и в самом деле так, что Вы совершенно правы с гомерическим хохотом.
...а впрочем, всё равно: там весь кусок пересказывает ходячие представления. И про то, что "мямлил", и т.п.
А соответствует ли это построение фактам? Электронная еврейская энциклопедия дает иную хронологию:
= Я пересказываю тут ходячие представления, на самом деле, штампы в головах. Еврейская энциклопедия уж наверняка более корректна, чем штампы в головах.
А это сложности не Пастернака, а тех, кто про него пишет. Стихи от этой критической писанины хуже не становятся. Так что Вы лучше уж почитайте. Года так до 1930-го всё, им написанное, весьма и весьма неплохо. Потом конечно муть пошла, в лучшем случае приблизительное повторение пройденного. Если и встречаются отдельные неплохие стихи, то в какой-нибудь "Сестре моей жизни" от 1922 года таких и гораздо лучших вагон. Ну это, конечно, дело вкуса.
// Стихи от этой критической писанины хуже не становятся. Так что Вы лучше уж почитайте. //.
Если бы Вы внимательно прочли то, что я написал, то поняли бы, что я стихи Пастернака вовсе не критиковал – может они и очень хорошие, мне это совершенно не интересно. Стихи изучают литературоведы и всякие литературные критики – и пусть изучают; я не литературовед и не критик, мне стихи вообще до лампочки. А я писал о том, что влияние этих – пусть очень хороших С ЛИТЕРАТУРНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ стихов – на неокрепший мосх российского интеллигента-гуманитария чудовищно.
Вот Вы, наверное, Пастернака читали, так поясните мне – на человеческом языке – что это вот значит: "Самое Историю он переживал, кажется, как Природу - и более того, в единстве с надприродными, сакральными, мирообразующими силами". Подробно объясните, пожалуйста.
А фиг его знает, что это значит. Я ж говорю, что и сам не понял. А стихи у Пастернака тем не менее ничего, нормальные.
А мозги гуманитариев - вообще штука загадочная. Мне кажется что влияют на эти мозги больше не сами стихи, а то, что "про" эти стихи пишут и говорят. Вот и на вас повлияло, хотя и негативно. Но вы хотя бы честно признались, что стихов не читали. От гуманитариев такого не дождёшься.
// Вот и на вас повлияло, хотя и негативно.//.
Эх, верно. Иногда даже создается впечатление, что, решив не читать поэта NN, что-то важное упустил. Но потом вот читаешь про все эти «онтологические силы и живые токи бытия» (интересно, знает ли автор сей сентенции, что «онтологический» – «бытийственный, относящийся к бытию»?), и сразу появляется мысль – а ну его в пень…
Не пойму: глумитесь или правда)).
ЭЕЭ и правда неплохой источник - добротный весьма. Даты и цифры там вроде как на высоте.
А штампы - вот источник из Лехаима говорит про 12 версий. Какую из них отнесем к штампам? выходит тиражирование собственных Ваших стереотипов, чем, к сожалению, отличается любая гуманитарная постройка((.